[ Войти ]
Крупнейший антикварный портал для коллекционеров, антикваров и арт-дилеров.
Мы пробыли на море шесть недель, причём не обошлось без бурь, от которых, однако, благодаря Провидению, мы не погибли и, наконец, в августе прибыли в С.-Петербург в самом жалком положении и без копейки денег. В довершение всего, отец мой не застал там своего брата, который был в Москве при дворе, т.е. в двухстах лье расстояния. В эту критическую минуту он обратился к некоему Дюбюиссону, французу, который содержал гостиницу и знал его брата. Этот господин продержал нас у себя в течение двух недель, после которых отец мой, оправившись с дороги, решился продолжать путь до Москвы, чтобы там пристать к дяде. Для этого пришлось ему прибегнуть к помощи одного знакомого, от которого с большим трудом достал он взаймы десять экю, чего едва достаточно было для такого дальнего путешествия, так что нам пришлось сложить наши скудные пожитки в маленькую тележку, которая отправлялась в Москву с вином, а самим пешком идти за русским извозчиком, с которым мы могли объясняться только знаками, и питаться всю дорогу только хлебом и молоком и часто спать под открытым небом, где нас заедали комары, которых там множество, потому что там местность болотистая; были сильная жара, какая обыкновенно бывает в России летом. Почти непостижимо, каким образом отец мой и я могли перенести всё, что пришлось терпеть в эти шесть недель, но, наконец, мы дошли до Москвы, где надеялись отдохнуть от всех наших бед. Но Провидение распорядилось иначе. На наше несчастие, мы пришли в эту столицу в то время, когда половина её погибла в пожаре. Мы сами прошли восемь вёрст местностью, опустошённой пожаром, разыскивая место, где некогда находился дом моего дяди, тоже сгорешвий до тла; дяде не удалось ничего спасти, и он должен был сам выскочить из постели и спастись в окно со всем семейством. В таком-то печальном положении мы застали того, от котораго ждали себе помощи и облегчения всех бед, претерпенных нами в это безконечное путешествие. Насилу у него нашлась квартира, где поместиться, и большие господа присылали ему дрова. Мы пробыли с ним шесть месяцев, тогда отец мой, не желая быть в тягость брату, и, встретившись в Москве с одним знакомым своим, бригадиром Роланом, которому императрица Анна только что вверила за его долгую службу начальство над Архангельском, решился, по его совету, отправиться с ним. Бригадир жил один, был преклонных лет, и обещал отцу моему все удобства, какия сам мог доставить себе в подобном захолустье. Он захотел, чтобы отец взял меня с собой, чтобы определил меня в военную службу, в которую и отдали меня с чином сержанта в Вологодском полку, обещая повышать меня впоследствии, по мере того, как будут прибавляться мои годы, так как мне в то время было одиннадцать лет. Мы вместе с ним выехали из Москвы, в июне месяце 1729 года, в Архангельск, куда ехали четыре недели, хотя совершали путешествие в экипаже. Путешествие это было довольно трудное до Вологды, где мы сели на барку и поплыли по реке, называемой Двиною. Это плавание, хотя не особенно опасное, было весьма тяжело, вследствие жары и комаров, от которых не было отбою, несмотря на то, что постоянно заставляли драгунов, служивших в конвое коменданта, курить и жечь дрова на барке.
Кроме того, я чуть не погиб по милости собственной неосторожности: пользуясь минутой, когда, изнемогая от жары, все наши люди спали, в полдень, а барка наша плыла по реке чрезвычайно тихо, √ я увидал множество диких утят, плывших по воде. В уверенности, что с помощью маленькой лодки, прикреплённой к нашей барке, легко будет загнать их на берег, и изловить сколько мне захочется, я спустился в лодку, отвязал её и, согласно с задуманным планом, погрёб за утятами, в полной надежде догнать барку, но я сильно ошибся в расчёте. Утки ныряли по мере того, как я за ними гнался, и уплывали не к берегу, а совсем в другую сторону, так что я, выбившись из сил, принуждён был причалить к берегу, чтобы отдохнуть. Едва присел я, как заметил, что наша барка совсем ушла из виду и чувствуя, что я уже не в силах грести, и что наши люди не могли отыскать меня и выручить, потому что у них не было лодки, я остался на берегу, где был очень густой лес, на расстоянии вёрст 25-ти от деревни, как впоследствии сказали мне наши люди, которые выручили меня тем, что в рупор приказали мужикам, чтобы они на лодке отправились за мной. Было уже за полночь, когда им удалось добраться вверх по течению к тому месту, где я остался. Наконец, я услышал шум вёсел и начал кричать изо всех сил, что помогло им выйти на берег в том самом месте, где они меня слышали, к величайшей радости, так как я каждую минуту ожидал, что меня съедят медведи, которых в этом лесу водилось множество, по рассказам мужиков, хозяев лодки, отправленных за мной. Великой радостью было для меня, когда я услыхал голоса наших драгунов. Я в самом жалком состоянии двенадцать часов пробыл, не евши, в страхе и трепете. Бедный отец мой был в таком горе, что не имел сил сказать мне ни одного слова, когда меня привезли.
Наконец, мы прибыли в Архангельск с комендантом; все офицеры вышли его встречать. Для коменданта Ролана был приготовлен большой деревянный дом, потому что во всём городе каменных зданий были только губернаторский дом и магазины, куда складывались товары. Улицы вымощены бревнами, потому что почти весь город стоит на болоте. Пять месяцев прожили мы после нашего прибытия в этот город, где коменданта Ролана очень любили иностранные негоцианты, поселившиеся там, а также и губернатор, князь Мещерский. Последний до того заставлял Ролана пить, что я однажды видел, как его вынесли из кареты его слуги и положили в постель, с которой он уже не встал, так как на следующий день начал харкать кровью. Отец мой, когда увидел его в таком печальном положении, уговорил его сделать духовное завещание в пользу его племянника Де-Кло, драгунского капитана, единственнаго оставшагося члена его семейства, которого он не любил за то, что тот женился против его воли. Отец мой, однако, убедил Ролана сделать завещание в пользу Де-Кло, опасаясь, чтобы казна не завладела, по тамошнему обычаю, его состоянием по неявке родственников. Он завещал отцу моему сумму в 400 рублей. Отец мой написал к Де-Кло, стоявшему в двухстах лье с полком, чтобы он приехал как можно скорее в Архангельск получить наследство от дяди, который умер восемь дней после того, как слёг в постель. Смерть его была ужасным ударом для отца моего и для меня. Мы остались одни в этом захолустье, с десятком крепостных слуг, с которыми не могли объясняться; и это продолжалось шесть месяцев, пока г. Де-Кло не приехал выручить нас. Он нас отвёз в Москву, к моему дяде, который с трудом добился, чтобы меня выписали из полка, куда определил меня покойный бригадир.
Тотчас по прибытии нашем в Москву, отца моего, сильно пострадавшаго в последнем путешествии, совершённом зимой, пришлось перенести из саней прямо в постель, с которой он перелёг прямо в могилу. С ним сделалась водянка, сверх того, что он и так был измучен всеми вынесенными им бедами и лишениями. В таком положении пробыл он два месяца, пока не угодно было Богу избавить его от страданий смертью.
Я ухаживал за ним, насколько по молодости мог. Дядя мой тоже не оставлял его своими попечениями, и сделал всё, что было в его силах, чтобы облегчить его страдания. Отец мой ещё имел радость узнать перед смертью от дяди, что писал в Петербург одному из своих приятелей, по имени Граверо, искусному гранильщику, родом из Парижа, и что этот господин согласен взять меня на семь лет в ученье. Это и было решено в тот самый день, как получилось это известие, в десять часов вечера, когда я обыкновенно читал молитвы у постели отца. Он, вероятно, понимал, что приближается его конец, и, не имея уже достаточно сильнаго голоса, но заметив, что я начинал дремать, слегка потянул меня за волосы, чтобы разбудить, указал пальцем на свечку, должно быть, желая дать мне понять, что зрение его слабеет. Я пристально посмотрел на него и убедился, что он на последнем издыхании. Я побежал за дядей, который уже лёг в постель, и проворно воротился к отцу, к которому бросился на кровать. Отец взял меня за руку и пожал её, но говорить не мог. Дядя мой ещё во время пришёл, чтобы присутствовать при кончине брата. Я был в таком отчаянии, что силою пришлось оторвать меня от отца. Меня перенесли на половину дяди, где тётка моя употребила все усилия, чтобы меня успокоить. На другой день, несмотря на все предосторожности, не выпускать меня из моей комнаты, я нашёл средство уйти через окно, которое было низко, и побежал в комнату, где лежало тело моего отца. При виде его, отчаяние моё стало ещё сильнее. Читальщик едва мог оттащить меня, а я так кричал, что пришлось прислать людей увести меня из комнаты.
После похорон отца моего, я остался ещё недели две у дяди, который приготовил мне сани для моего путешествия в Петербург. Мне было двенадцать лет, когда я отправился к г. Граверо на семь лет в ученье.
