[ Войти ]
Крупнейший антикварный портал для коллекционеров, антикваров и арт-дилеров.
Спустя месяца два после вышеописанного случая, я ужинал у господина Марка-Бени, итальянского купца, женатого на сестре госпожи Граверо, где был и Лесток, хирург принцессы Елизаветы, доверием которой он вполне пользовался, и который интриговал, чтобы возвести ее на престол, так как она была законная наследница престола, как родная дочь Петра I. На этом же ужине был господин Сен-Совер, французский консул, и господин Де-Вальденкур, секретарь посольства при маркизе Де-ла-Шетарди, бывшем тогда посланником в России. Не думал я, что вслед за этим ужином придёт известие о событии, случившемся три часа спустя.
Лесток и Вальденкур оставили нас немного ранее десяти часов, отправляясь к некоему Берлину, савояру, содержателю биллиарда, где они условились сойтись, чтобы уговориться насчёт последовавшего затем события, и как я впоследствии, господин Вальденкур вручил червонцы господ. Лестоку, которого принцесса Елизавета ожидала в своих покоях с несколькими камер-юнкерами, бывшими в заговоре; √ а червонцы эти следовало передать гвардейскому полку, квартировавшему в казарме, недалеко от города. Частью этого полка она могла располагать.
Когда Лесток явился во дворец принцессы, он застал ее не вполне решившуюся; но как перед тем Лестоку сообщили, что ее завтра арестуют, вследствие сведений, доставленных регентше о том, что нечто затевается против нее при содействии Лестока, то он взял принцессу Елизавету за руку, свёл ее в сани, ожидавшие их на дворе, и говоря ей, что, если она не желает, чтобы на следующее утро его казнили, а ее сослали на всю жизнь в Сибирь или сделали что-нибудь похуже, убедил принять твёрдое решение.
√ Хорошо, пусть 300 человек из вас возьмут оружие и идут со мной, а остальные из полка, которые не задумались признать меня, и обещали повиноваться, пусть ожидают моих приказаний. Уверившись, таким образом, в трёх ротах, которые там квартировали, она велела трёмстам человекам следовать за ее санями и впереди их поехала во дворец, где был император Иван с матерью его, регентшей, и принцем брауншвейгским, мужем ее, которые все спали невдалеке от первой дворцовой стражи.
Она вышла из саней и в сопровождение 3-х лиц своей свиты и человек 50 гренадеров явилась перед часовыми, и когда сказала им несколько слов, √ они позволили себя сменить. Она сменила их своими гвардейцами. Первым делом Елизаветы при входе в дворцовый двор было пройти прямо в караульную; по ее приказанию, тамошние барабаны распороты были кинжалом. Остальную часть ее отряда ввели во двор. Она прошла без затруднения в офицерскую дежурную. Затем сменены были часовые, бывшие в императорских покоях и поставлены туда из числа прибывших с принцессою; затем она сама прошла в покои; регентша и муж ее были взяты спящими, приставлены к ним стража так же, как и к маленькому императору, и вместе с отцом его и матерью они были перевезены во дворец, в котором жила принцесса.
Было уже часа 2, как я уехал от господина Бени, который жил против меня. Мне не спалось. Слыша большой шум на улице, я разбудил своего слуга, спавшаго в комнате рядом со мной и послал его на улицу узнать, что там за шум? Он воротился и объявил мне, что собрали солдат, которых отправляли на подкрепление финляндской армии, так как шведы, с которыми была война, подходили к русской армии.
Минуту спустя ко мне вышел, запыхавшись, приятель мой Вимулен, состоявший секретарём при канцелярии иностранных дел и, сказал мне: √ "Знаете новость? принцесса Елизавета взошла на престол! Остерман и господин Бестужев-Рюмин арестованы, в канцелярии приставлен караул, и ,кажется, меня тоже ищут, чтобы арестовать".
Я его успокоил, как мог и сказал ему, что надо посмотреть, что дальше будет, что он может покуда остаться у меня; я проворно оделся и с немалым трудом перешёл улицу к господину Бени; улица была полна солдатами. От этого приятеля я наверное расчитывал узнать, что такое делается. Действительно, Бени в ту самую минуту, как я вошёл, получил записку от господина Лестока, который в немногих словах разсказывал ему, совершившееся событие. Я в ту же минуту воротился домой сообщить это моему приятелю Вимулену, которого уговорил идти за мною ко дворцу поцеловать руку императрице, куда все сбежали толпой; несмотря на давку, нам удалось добраться до нее по милости господина Лестока, который, увидав меня, подошёл ко мне, взял меня за руку и сам провёл меня к императрице, у которой я поцеловал руку.
Так как не моё дело распространяться об этом событии √ подробный рассказ обо всём происшедшем увлёк бы меня слишком далеко, √ то я ограничусь тем, что вкратце передам всё, что касалось меня в новое царствование, внушившее мне много надежд. Я уверен был, что мне будет хорошо по милости друзей, которых я имел между лицами, состоявшими при дворе этой императрицы и которым я давал в кредит, насколько дозволяло мне моё маленькое состояние, когда они были очень бедны; с этого же времени они уже достигли до высших санов и богатства; однако, из всех этих лиц только г. Воронцов и жена его, да семейство Шуваловых выказали мне свою признательность. Последний, как только получил возможность уплатить долги, послал за всеми своими кредиторами, а ко мне послал к первому. Явившись к нему, я застал у него большое общество бояр, явившихся засвидетельствовать ему своё почтение. Шувалов отвёл меня в комнату, где отдал мне всё, что должен был и сказал; √ "Возьмите деньги ваши". Затем взял меня за руку и провёл в комнату, где были все эти господа, и объявил обо мне: √ "Вот человек, которому я много обязан. Он мне делал кредит в то время, когда у меня не было ничего". Тут он чрезвычайно любезно поблагодарил меня, обещал мне, что везде, где только будет возможность оказать мне услугу, он окажет. Впоследствии я убедился, что Шувалов говорил искренно.
Жена его была очень дурна собой, мала ростом, и всегда из аффектации одевалась по-мужски; она пользовалась дружбой и полным доверием императрицы, обладала большим умом, но была мстительна против тех, к кому не была расположена; госпожа Шувалова заставляла императрицу делать много зла, хотя Елизавета Петровна была от природы добра и необыкновенно приветлива в обращении со всеми, кто имел счастье приблизиться к ней, и вместе с тем отличалась безукоризненной красотой; вообще надо сказать, что люди, которыми была окружена императрица, были, к несчастью, мало образованны и отличались дурными правилами, которые крепостное право вселило в эту нацию; были злы не имели никакой честности, и были расположены только к тем, кто старался удовлетворять их жадность к подаркам. Таким образом, лица, имевшие дело к императрице, могли дойти до нее только этим средством, часто с большими неприятностями для тех, кто был честен. Были многие ювелиры: греки, армяне, итальянцы, немцы, привыкшие к местной власти, к подаркам и вознаграждавшие себя при продаже своих товаров, ценя их гораздо выше настоящей их стоимости, и дамы, получившие подарки, не пропускали случая сказать императрице, что находят цены даже дешёвыми, хотя эта государыня была чрезвычайно скупа в своих покупках.
Спустя несколько времени по восшествии на престол Елизаветы, я имел случай увидеть ее. Принц саксонский, ее крестник, приехал в Петербург, с намерением выпросить себе герцогство Курляндское, что ему и удалось. Она пожаловала его орденом св. Андрея. Ее камергер и фаворит Иван Иванович Шувалов, которому она объявила, что желает украсить звезду бриллиантами, и который очень меня любил, послал за мною и спросил: могу ли я взять на себя эту работу для императрицы, которой он рекомендовал меня? Я поблагодарил его за доброе намерение и сказал, что льщу себя надеждой исполнить работу не хуже любого грека, или армянина; и душевно довольствуясь приличным барышом за труды, я решил, что прежде, чем сделать саму работу, необходимо сделать модель из воска, причём расположить на ней бриллианты таким образом, чтобы ее величество могла судить о вещи, так же хорошо, как будто она была уже отделана; таких моделей государыня ещё не видала, так как у работавших на нее не было это в обычае. Я спросил Шувалова, а какую сумму угодно ее величеству употребить? он мне сказал, что около 15 тысяч рублей.
Вслед затем я всё расположил на воску, и когда модель была готова, я принёс ее ко двору. Шувалов остался весьма доволен, сказал, что я отлично соединил бриллианты, и велел идти за ним к ее величеству.
Войдя в царские покои, Шувалов отправился доложить о моём приходе. Я остался в кругу статс-дам и фрейлин, которые смотрели на меня сердито и спрашивали, зачем я пришёл, так как я явился не через их посредство, что им и не нравилось. Но я на этот счёт был совершенно спокоен. Императрица вышла из своей комнаты с Шуваловым, который сделал мне знак подойти, что я и исполнил. Она подала мне руку. Я ее поцеловал. Императрица приказала, чтобы я показал ей, что я принёс. Я вынул коробку из кармана и подал ей. Государыня казалась весьма удивлённой тем, как я это устроил, так как этого ещё никто не делал для нее. Она мне выразила своё удовольствие. Хотя я заметил, что она находила работу великолепной по цене, однако, она не преминула заметить, что дорого, и спросила: не могу ли я уступить? Я отвечал, что родился в такой стране, где ещё царствовала добросовестность, что я вменю себе в честь поработать для нее, довольствуясь весьма умеренным барышом, так же, как и для друзей моих, удостоивших меня своим доверием, и доверивших мне свои бриллианты, чтобы помогать мне зарабатывать себе хлеб в то время, когда я не имел никаких капиталов, кроме труда моего; в доказательство чего я имел честь сказать ей, представляя счёт за бриллианты, помещённые в модели, что я их возьму назад, если она прикажет заплатить мне за фасон. Она засмеялась, глядя на камергера Шувалова, который сказал ей: "можете ему поверить, это честный человек, в то время, когда я был пажом, и у меня было мало денег, он мне давал взаймы, пока я получал своё пажское жалованье". Императрица приказала мне исполнить работу, как можно скорее, что я и сделал, имея шесть хороших венских оправщиков, которым платил задельно. Я был уверен в их честности, они жили у меня под глазами, и в 4 недели работа была исполнена, как нельзя лучше. Я отправился с нею в Петергоф, в загородный дворец Ее Величества, за 10 лье от города, где пошёл к камергеру Шувалову и представил ему мою работу; тот нашёл ее великолепною и сказал, что пошлёт посмотреть, принимает ли Ее Величество, так как она в то время была нездорова. Явился паж и сказал камергеру, чтобы он меня ввёл к государыне. Я пошёл за ним в покои Ее Величества. Она меня приняла весьма милостиво, дала мне поцеловать руку и спросила: √ "Принесли вы мне орден со звездою и всё ли готово?" Я подал их в раскрытых футлярах. Государыня объявила, что весьма довольна. Она не преминула тотчас же показать своим наперсницам, которые не слишком-то были довольны, что я миновал их лапок. Из комнаты, где я остался, я слышал, как одна из этих гарпий сказала государыне, что бриллианты казались ей больше, когда я их показывал на воске; это меня до такой степени взбесило, что я способен был войти и вырвать у нее работу из рук.
Императрица возвратилась в комнату, где я оставался, держа в руке щипчики, какие употребляются для ломки вещей. Она меня спросила, что я ими хочу делать? Я отвечал, что хочу сломать работу, если она сомневается, что тут не те камни, которые я оценил в счёт, представленном мною при восковой модели, так как предпочитаю потерять плату за фасон тому, чтоб она не могла подумать, что я хочу ее обмануть. Она отвечала, что я сумасшедший, что не нужно обращать внимание на то, что говорят эти женщины, которые тут ничего не понимают, но что она сама вполне довольна и уверена в моей честности. Я просил ее приказать оценить камни всем ювелирам, самым свежующим, говоря, что я удовольствуюсь тем, во сколько они оценят. Она ответила мне, что этого не нужно, и отдала приказание заплатить мне. Но впоследствии я узнал, что императрица посылала ценить мою работу к грекам и итальянцам, которые оценили камни слишком восемь тысяч рублей выше против их ценности. Они не знали, что я сделал работу и что я удовольствовался весьма небольшим барышом; так как я знал, что государыня весьма бережлива в покупках и любила похвалиться, что купила что-нибудь дёшево, и так как я всё-таки наживал на взятых мною в долг бриллиантах, и что раз получив ея доверие, я мог сбывать мои камни, благодаря заказам от нее, то впоследствии это могло дать мне довольно значительный барыш и доставило мне большой кредит от тех, которые мне покровительствовали, что действительно и случилось. Часто нуждались в богатых табакерках и кольцах на подарки иностранным министрам, когда им давалась прощальная аудиенция; а эти поручения Ее Величество давала камергеру Воронцову. Тот ни к кому не обращался, как только ко мне, при чём сообщал о цене, назначенной Ее Величеством. Я исполнял работу сообразно с этой ценой и знал наверное, что получу деньги, как только работа будет сделана, из канцелярии иностранных дел, которая платила за подобного рода подарки. Это было для меня гораздо выгоднее, чем продавать придворным господам, которые покупали только в кредит и часто совсем не платили, как это случилось со мной, когда я решился возвратиться в своё отечество.
Я отправился к канцлеру Воронцову и объявил ему, что у меня сделалась тоска по родине и что, если он не хочет, чтобы я в самом непродолжительном времени умер, то пусть как можно скорее выдаст паспорт мне и моему другу, страдающему той же болезнью. Воронцов казался чрезвычайно удивлённым и огорчённым моим решением. Графиня, которая очень меня любила, вошла в комнату; услышав, что я прошу у ее мужа, она казалась тоже огорчённой и сказала мне: "Как же ты хочешь бросить жену и детей?" Я отвечал, что уже лет двенадцать имею честь быть известным ей, что я уверен, что она не считает меня способным иметь подобное намерение, что это путешествие я предпринимаю только для своего исцеления и для того, чтобы иметь возможность доказать ей по моём возвращении, как благодарен я за все ея благодеяния, что моё единственное утешение в разлуке с семейством будет надежда, что она не оставит его своими благодеяниями; графиня весьма любезно обещала не оставлять моё семейство своими попечениями, и действительно исполнила своё обещание.
В то же время Воронцова поручила мне привезти ей гувернантку для молодой графини и просила мужа своего дать мне рекомендательные письма к губернаторам всех городов, через которые предстояло мне проехать до границы прусской, что было чрезвычайно полезно мне на пути туда и обратно. Мне стоило только передать письмо, когда оказывалось то нужным, и губернаторы спешили выказать мне всевозможное внимание, предлагали мне помощь в чём бы только мне понадобилось: съестными припасами, деньгами, почтовыми лошадьми; последние доставлялись мне за весьма умеренную плату.
Между тем канцлер объявил, что не смеет выдать мне паспорт, не доложив ее Величеству, которой жалко будет меня отпустить, так как она говорила, что весьма расположена ко мне, но сказал, чтобы я успокоился, что он доложит обо мне так, чтобы императрица позволила выдать мне паспорт. Выйдя от Воронцова, я сделал несколько поездок по городу по делам, и когда возвратился домой, жена сказала мне, что ее Величество прислала звать меня немедленно ко двору. Я сейчас же туда явился, хотя не совсем спокойный, и велел доложить о себе. Паж провёл меня в царские покои. Я подошёл к императрице, чтобы поцеловать полу ее платья, но она мне протянула руку, которую я поцеловал. Государыня спросила: зачем я хочу от нее уехать? "Впрочем, √ продолжала она: √ если это нужно, чтобы спасти тебя от смерти, и если ты скоро возвратишься, я согласна. Господь да проводит тебя! привези мне, что-нибудь хорошенькое, когда возвратишься". Я простился с нею, поцеловал ее руку и возвратился домой, значительно повеселев и занялся наиболее неотложными приготовлениями к отъезду <...>1
На десятый день после отъезда из Риги, мы приехали в Петербург, где я имел счастье обнять жену и детей; проехав 750 лье, я был сильно утомлён. У меня вспухли ноги. На следующее же утро приехал гонец от императрицы, находившейся в то время в Петергофе, в 12 лье от города; это камергер Сиверс, встретившийся нам в городе в то время, как он отправлялся в Петергоф, сообщил императрице о моём прибытии.
Гонец привёз мне приказание немедленно ехать ко двору и привезти с собою всё, что было у меня лучшего. Несмотря на опухоль в ногах, я должен был отправиться; велел заложить в карету четырёх хороших лошадей и, приехав в Петергоф около полудня, прямо отправился к камергеру Шувалову, который обнял меня лишь я вошёл в комнату и сказал мне, что императрица, узнав, что я приехал, желает видеть меня.
√ "Привезли ли вы ей чего-нибудь хорошенького?" √ спросил он меня. Я отвечал, что привёз несколько вещиц, которые, надеюсь, ей понравятся, но совершенно в новом вкусе.
√ "Тем лучше, сказал он: √ я оденусь и поведу вас к ее Величеству, которая вас ожидает". Я вручил ему пачку бронзовых медалей, зная, что он их очень любит и действительно он был крайне обрадован моим подарком, с восторгом пересматривал работу и сказал мне: "Ну, если ее Величество увидит их у меня, она у меня наверное отберёт их". Я отвечал, авось нет √ у меня есть другие, которые я намерен поднести ей √ "Тем лучше, скорей пойдёмте к ней, идите за мной". К счастью, мы были недалеко от царских покоев, потому что я с трудом передвигал ноги.
Добрая государыня приняла меня очень милостиво и протянула мне руку, которую я поцеловал, причём она сказала, что, если бы она знала, что я нездоров, она дала бы мне время оправиться.
√ "Вылечились ли вы от тоски по родине, и благополучно ли вы совершили своё путешествие? √ прибавила она: √ я очень рада вас видеть. Что вы мне принесли хорошенького? Вы знаете, что вы мне обещали гостинцы".
Я отвечал, что я более всего на свете желаю, чтобы вещицы, которые имею честь поднести ей, понравились ей, и разложил на столе всё, что захватил в карман и что считал наиболее по ее вкусу. Ее особенно заняло маленькое художественной работы яичко, на котором был изображён из бриллиантов двуглавый орёл и ее имя, и которое открывалось посредством маленькой пружинки и могло служить коробочкой для туалета и другие вещицы √ табакерки, во вкусе, ещё неизвестном в России, маленькое ожерелье из брилльянтиков, очень красивого рисунка, которое можно было надеть на шею, будто ниточку, и которое она сейчас же надела, заметив: "Господи, как это мило и удобно!" Кольцо с маленькими часиками, осыпанными брилльянтиками, которое она тотчас же одела на палец и сказала: "Если бы у вас была с собой моя рука, вы бы не могли вернее сделать кольцо по мерке. Все эти вещицы я нахожу удивительно красивыми и ни одной не отдам вам. Благодарю вас за внимание, вы сделали мне огромное удовольствие, привезя мне всё это. Пришлите мне счёт с ценою каждой вещицы, и я немедленно велю заплатить вам".
Всех вещей было на двенадцать тысяч рублей. Наконец, я вынул пачку с медалями и просил ее удостоить принять их и позволить мне не ставить их на счёт.
Она засмеялась. "Стало быть, вы хотите мне подарить их?"
Разглядывая их, она выразила мне своё удовольствие и спросила, могу ли я убедить художника, сделавшего их, переселиться в Россию и поступить к ней на службу? Я ответил ей, что надеюсь исполнить ее желание, и что если ее Величеству угодно, я ему напишу.
√ "Вы мне сделаете этим большое удовольствие", √ ответила она.
Я до этого времени уже получил письмо от Дасье сына, бывшего в Лондоне, который просил меня узнать, не возьмут ли его на службу за жалованье в две тысячи рублей. Вскоре после этого, я доставил ему содержание в три тысячи рублей при даровой квартире и написал ему об этом, посылая ему пятьсот рублей, которые я выпросил ему на дорогу. Он приехал два месяца спустя.
Я возвратился в город крайне довольный приёмом, сделанным мне императрицей. На обратном пути я не мог не заехать к Воронцовой, жившей на даче недалеко от Петергофа, с мужем, в то время больным.
Они оба меня обняли, поздравили с благополучным возвращением и первым делом спросили: "привёз ли я им гувернантку?" Я ответил, что привёз и не осмелился бы возвратиться без нее: что, будучи ими облагодетельствован, я не мог из благодарности не исполнить столь лёгкого поручения, но что я одного желаю, чтобы они остались довольны ею. Затем я рассказал им, как меня приняла императрица; они поздравили меня, уверяя, что от души радуются моему счастью. Наконец, я спросил их, согласны ли они, чтобы я оставил эту девицу ещё несколько дней у себя, чтобы она успела оправиться от долгого путешествия, так как у нее так же опухоль в ногах, как и у меня. Обещая привезти ее как можно скорее, я простился с ними и возвратился в город к семейству, на которое едва успел взглянуть. Мне же нужно было оправиться. Неделю спустя, я имел радость видеть нашего пастора, который приехал с женою, что меня совершенно успокоило.
Он нашёл квартиру свою готовою потому, что мы оба жили на самом дворе нашей церкви, и я всё приготовил. Оказалось, что из Любека он переехал всего восемь дней. Отдохнув немного, я поехал в Ораниенбаум представиться их императорским высочествам, великому князю и великой княжне, которым я поднёс несколько золотых вещиц, зная, что это будет им приятно. Они приняли меня милостиво, взяли всё, что я показал им, но я знал, что денег у них немного, потому что императрица выдавала им весьма мало и даже сердилась, когда им выдавали в кредит. Я привёз им немного вещей, так как в течение пятнадцатилетнего моего знакомства с ними, весьма редко видал от них деньги.
Императрица никогда не ложилась спать ранее 6 часов утра и спала до полудня и позже; вследствие этого Елизавета нередко ночью посылала за мною, и задавала мне какую-нибудь работу, какая найдёт ее фантазия и мне иногда приходилось оставаться всю ночь и дожидаться пока она вспомнит, что требовала меня. Мне случалось возвращаться домой, и минуту спустя быть снова потребованным к ней. Она часто сердилась, что я не дожидался ее; таким образом, я терял много времени, которое не приносило мне такой прибыли, какую могло бы принести, так как в последнее время ее царствования я пользовался ее доверием. Во время ее болезни, продолжавшейся шесть месяцев, никто не допускался к ней, даже министры по самым важным, неотложным делам не могли добиться, чтобы она подписала бумаги, и часто канцлер Воронцов, зная, что она посылала за мною, когда выпадала минуточка получше, поручал мне просить ее от его имени подписать наиболее важные бумаги, и я осмелился подносить их ей только тогда, когда замечал, что она в добром расположении духа, но и тогда я замечал, что она с каким-то отвращением исполняла это. Эти поручения были довольно неприятны для меня, но я не мог отказать в своём содействии именно канцлеру Воронцову. Около того же времени граф Эстергази просил меня зайти к нему; посол венского двора находился в самом жалком состоянии здоровья, и доктора торопили его ехать на воды в Аахен, иначе он не мог избежать смерти; между тем, он употреблял все усилия, принимал все меры, чтобы быть допущенным к императрице на прощальную аудиенцию и никак не мог добиться того. Тогда канцлер Воронцов посоветовал ему обратиться ко мне. Я отправился к нему. Лишь только он увидел меня, как сказал: "Любезный Позье, я знаю, что вы настолько расположены ко мне, чтобы оказать мне услугу, от которой зависит спасение жизни моей; я знаю, что вы имеете случай видеть императрицу, которую никто не видит, кроме тех, кого она сама к себе требует". Я ответил, что мне будет чрезвычайно лестно иметь возможность доказать ему мою благодарность за всё добро его ко мне и дружбу, которой он меня удостаивал во время моего пребывания в России. Я это делал с удовольствием, √ возразил он; √ потому что знаю вас за честного человека, и потому, что вы заслужили уважение всех самых честных людей в этом крае. Я несколько раз имел случай говорить о вас с императрицей, которая как мне показалось, уважает вас. Вот почему я вас прошу когда вы будете иметь случай видеть ее, изложить ей моё печальное положение, я знаю, что у нее доброе сердце и что она уважит мою просьбу".
Тут он мне показал свои раны; они были все красны, словно скорлупа рака. "Скажите ей, √ продолжал он, √ всё что вы сочтёте нужным. Я знаю, что ее болезнь не дозволяет ей дать мне официальной прощальной аудиенции, я удовольствуюсь тем, если мне будет позволено поцеловать ея руку и проститься с нею. Окажите мне эту услугу; я знаю, что вы можете это сделать". Я ему обещал, что в первый раз, как я явлюсь к императрице не примину исполнить его поручение. У меня, как раз была одна вещица, которую она приказала мне приготовить ей и которую я должен был отдать ей на другой день. Поэтому я объявил послу, что если мне возможно будет передать лично, то я не примину воспользоваться этим случаем. Он отвечал мне: Любезный Позье, я ожидаю от вас услуги, за которую буду благодарен вам всю жизнь".
Я не преминул отправиться ко двору на следующий день и спросил первую фрейлину ее величества, которую я несколько изумил. Она явилась и спросила, чего я хочу. Я сказал ей, что имею нечто передать императрице, которая приказала мне передать это лично. Она сказала, что доложит императрице, что я тут. Четверть часа спустя я вошёл в спальню ее величества.
Я застал императрицу, сидящей на креслах подле кровати. Я подошёл, чтобы поцеловать у нее руку, а она меня спросила: "Что вы мне принесли:" √ "Эту вещицу, которую вы мне заказали", √ отвечал я. Я передал вещицу, и она, казалось, была довольна. "Есть ли у вас что-нибудь ещё показать мне?" Я вынул из кармана футляр, в котором было кольцо с одним бриллиантом в двенадцать тысяч рублей. Она сказала: "Ага, ну, вот это кольцо я возьму; мне нужно сделать подарок графу Эстергази, который тоже сделал мне подарок". Я ухватился за случай и сказал ей, что видел графа накануне в самом жалком положении, что ему остаётся, по словам докторов, в моём присутствии сказанных, не более полугода жизни, в том случае, если он не поспешит отправиться на ахенския воды, на что он ответил, что не может надеются так скоро получить от ей величества прощальной аудиенции, зная, что сама она нездорова, и что он удовольствовался бы тем, чтобы просто поцеловать ее руку без всякой церемонии, и что такое разрешение будет ему величайшею милостью. Она казалась крайне огорчена была этим известием, потому что очень любила графа, и поручила мне отправиться к нему и сказать от ее имени, что, несмотря на плохое состояние ее собственного здоровья, она прикажет канцлеру Воронцову поехать за ним на следующее утро и привезти к ней, чтобы проститься с ним без церемонии, так как она желает, чтобы он имел возможность в скорейшем времени уехать на воды; а кольцо в двенадцать тысяч рублей оставила у себя. Я прежде всего отправился объявить об этом приятном известии графу Эстергази, который от радости обнял меня и непременно хотел, чтобы я остался у него обедать √ честь эту он мне много раз оказывал. После обеда он приказал секретарю посольства всё приготовить к дороге, а также приготовить карету с парадной ливреей, на следующее утро, чтобы ехать проститься с императрицей, что действительно и случилось по его желанию. Лишь только он возвратился с аудиенции он прислал за мною ещё полный радости и показал мне кольцо подаренное ему ее величеством, а также множество прекрасных мехов. Я рассчитал, что всего могло быть на 25.000 р. Он рассказал мне, как милостиво императрица его приняла. Я высказал ему, как приятно мне видеть его таким довольным. Он обнял меня, говоря: "любезный Позье, если я когда-нибудь узнаю, что вы уехали из России, а ко мне не приехали навестить меня, то, если я буду в живых, пошлю солдат взять вас и силою привести". Он приказал своему домоправителю отобрать для меня лучшее его венгерское вино и старое рейнское вино и послал ко мне с некоторою мебелью, которую он оставлял. Я поблагодарил его и простился с ним, желая ему благополучного пути. Мне грустно было расстаться с этим вельможей, который искренно желал мне добра и у которого порядочно нажился, так как он был чрезвычайно точен в платежах.
Императрица скончалась несколько месяцев спустя по отъезде этого вельможи, и в то время, как я надеялся устроить несколько выгодных дел, что меня очень огорчило, тем более, что лучшие из придворных вельмож были ко мне расположены, и всё изменилось при восшествии на престол Петра III, племянника ее.
К счастью для меня, я был очень хорошо известен ему и великой княгине, супруге его, так как редко проходил день, чтобы я не имел чести их видеть.
1 - Далее следует описание поездки Позье за границу. Мы опускаем этот эпизод, т.к. он не имеет ни особого интереса, ни отношения к России, и прямо переходим к разсказу придворного бриллиантщика со времени возвращения его в Петербург.
